— Валяй.

Вращая ручку настройки, Ложкин слышал птичий щебет морзянки, обрывки фраз. Какой-то радист плачущим голосом кричал: «Саратов, Саратов! Я Одесса! Одесса! Перехожу на прием». Послышался девичий смех и низкий голос: «Ах, Танечка, я уверяю вас…» Ложкин не узнал, в чем уверял смешливую радистку ее коллега. Он услышал немецкую речь. Первые несколько слов приковали его внимание. Говорил, вернее, кричал, видимо, какой-то очень важный начальник:

— Это либо сумасшедший, либо предатель! И вообще вся эта история смахивает на детектив. Сначала вы ловите шпиона и теряете при этом двух солдат, затем командир танка Шельмахер, вашего танка, поджигает дом и бросается в погоню за мифическим противником… Но куда же делись командир третьего батальона и его солдат? А дальше творится черт знает что! Погибает ваш Прайслер! Почему он покинул танк? Кто убил его в спину? Почему ваш танк расстрелял роту капитана Гофмана? Капитан и десять солдат убиты! Двадцать пять ранены! Где этот убийца, я спрашиваю вас! Где этот проклятый взбесившийся «тигр»? Арестовать Мадера, и немедленно! Слышите?.. Взять живьем! Слышите, полковник Шельмахер? Срок — два часа! Все!

Передача оборвалась. В наушниках слышались лишь легкое потрескивание и неясные голоса, будто кто-то разговаривает за стеной. Ложкин выключил радиостанцию и сказал Иванову:

— Положение осложняется.

— Догадались.

— Почти.

— Ну и черт с ними! Гляди, навстречу идут машины.

— Уступим дорогу. Приказано командира Мадера схватить живым.

— Вот дьяволы, слепят фарами!

— Чтобы схватить Мадера, они должны остановить наш танк.

— Вот это уже хуже.

— И все-таки у нас есть какие-то перспективы.

— Перспективы, — усмехнулся Иванов, — перешибут гусеницу, и будут нам перспективы.

— Не ной, Иван. Пока все идет как надо. Ясно. Гляди, ракета! Километров десять до передовой, не больше. Двадцать минут при нашем ходе. Эх, кабы и дальше такую дорогу.