Он внезапно умолк, поняв, что Кира не слушает его. По обыкновению он увлекся, не понимая, что собеседнику нужно время, чтобы свыкнуться с идеями, которые ему самому казались уже без малого тривиальными. Наступило молчание — такое глубокое, что ему потребовалась темнота. Кира поднялась и нажала выключатель; заполнявший комнату свет потускнел, затем собрался в небольшой, напоминавший шаровую молнию ком, и ком этот внезапно исчез.
Ночь захлестнула комнату. Можно было только угадывать очертания предметов: какие-то детали костюма Александра зеленовато мерцали, и неизвестно как забредший с улицы лучик света преломился в бутылке с вином и исходил из нее. Александр сидел неподвижный, как на фотографии. Только рука его шарила по столу, движения пальцев, задевавших луч, казались осмысленными — рука искала что-то, чего не было на столе и что в той, другой жизни, обязательно должно было быть, так обязательно, что даже вошло в привычку. Странно, именно это непроизвольное движение заставило Киру поверить в то, что Александр говорит правду; в следующую минуту она подумала и о том, как, наверное, тяжело ему скрывать свои новые привычки, приобретенные за десять лет полета и еще сколько-то пребывания в будущем, и восстанавливать старые, основательно, как видно, забытые. Перед ней сидел человек намного старше, с иным опытом и новым мышлением, и даже состоял он теперь из вещества тех, будущих времен. Настоящий же Алька сейчас удаляется от планеты, заключенный в гулком теле корабля. Ей пришлось повторить эту мысль, потому что с ней что-то в сознании соглашалось, но что-то и протестовало; Александр был тут, недалеко, он дышал совсем рядом.