Было мне легко, ибо шкода, значит, сошла, — устыдился директор, что мы его тайну по всей школе разболтаем. Тут-то меня и вызвали к директору.

Директорский кабинет находился в конце коридора, и я шел по коридору на ватных ногах, а потом понял, что это уже конец, такого мне не простят; и стало равнодушно и пусто, даже не особенно интересно было, как директор догадался, что идею забраться в кабинет подал я и я же заорал: «Га, ребята, диреша учителке письмо пишет!» Еще я думал, кто там, кроме директора, перед кем тянуть: «Я ничего не знаю…» Шел я мимо дверей, уроки были в самом разгаре, и каждая дверь, как клапан, выдавала мне порцию учительской премудрости про Навуходоносора, равнобедренный треугольник, семейство пасленовых, и еще были визг и хохот в шестом. Так с каждым шагом я делался все более и более пропащим человеком, а перед самой дверью стал спокойно мудр жалкой мудростью неудачника, привыкшего к пощечинам судьбы.

Директор был один. Сидел он за пустым столом, а на стол, на синее сукно, падал солнечный свет, и вверх-вниз плясали в этом свете пылинки. Правый рукав директорского пиджака был подколот, как всегда, булавкой; из-за того, что он писал левой рукой, я и узнал тогда сразу его почерк на письме; и загнутые кончики полосатой крепдешиновой рубашки, галстук с громадным косым узлом, все было, как раньше, кроме директорского кивка на стул: «Садись!»

Ни одному шкоднику еще не предлагали в нашей школе садиться. Я понял, что дело мое совсем плохо.

Директор смотрел в окно. Было видно, как Косая Авдотья, сторожиха, выводит из сарая престарелую Муньку, школьную лошадь. Они с Косой Авдотьей без слов понимали друг друга и одинаково считали нас оболтусами, а не людьми. Только Авдотья стукала нас иногда по затылкам, а Мунька никогда. Но Авдотья нас еще и кормила. В ее комнате, тут же в школе, можно было, когда выгонят с уроков, сидеть и слушать, какой хороший был ее мужик (погиб в сорок втором), и какой был хороший сын Генка, и что Генка скоро придет из армии в капитанской форме со штанами навыпуск и с погонами.