— С поезда-то я спрыгну.

— Ну, это другой поезд, — не соглашался Валька. — С этого не особенно напрыгаешь…

Так мы сидели в сарае на куче старого, пахнущего брожением сена. Вечер был. В сарай сквозь дыры в потолке вначале падали красные закатные лучи, а потом все посинело, стало холодно и тревожно, как всегда бывает тревожно весной, когда вечер и подмораживает после погожего дня. Плакать почему-то хотелось, но без слез и неизвестно о чем.

— Знаешь, — без всякой связи сказал Валька. — Есть у нас дома одна странная вещь. Мы ее с собой по строгому наказу отца, когда эвакуировались, вывезли. Там какие-то бумаги о каком-то человеке. Дед этого человека знал и оставил бумаги отцу, а отец все говорил, что вот будет у него свободное время и он напишет об этом человеке всему миру и в назидание балбесам вроде меня.

— Слушай, — сказал я. — Дай-ка ты мне эти самые бумаги. Может, там и есть все, что мне нужно.

— Нельзя, — вздохнул Валька. — Мать голову оторвет.

— Валька! Я же один за всех вас отдуваюсь. Неужели хочешь, чтоб я совсем погиб?

— Ладно, — подумав, сказал Валька и ушел, промолвив, что сейчас вернется. Видно, понял серьезность момента.

Валька пришел быстро и вытащил из-под полы не очень большую шкатулку. Шкатулка была из твердой темной кожи с медным замочком. Сразу видно, что старинная вещь.

— Давай, — сказал Валька. — Надо шкатулку обратно, чтоб мать не заметила.

Я быстренько разгреб землю и вытащил свой личный сейф: крупнокалиберный артиллерийский снаряд. Взрывчатки в снаряде не было, а отверстие, куда ее должны были положить, было завинчено зачем-то хорошей пластмассовой пробкой. Наверное, это был очень хороший специальный снаряд, раз его пустую болванку завинчивали пластмассовой пробкой.

— Смотри, — сказал Валька. — Чтоб до завтра не отсырели.