Филеры чувствовали, что их начальник волнуется. Он и в самом деле ощущал необычайный подъем, хотелось сказать что-то зажигательное, пылкое, но стоило посмотреть на лица подчиненных, как слова, роившиеся в голове, пропадали. И все же, пересилив себя, Пересветов напутственно поднял правую руку и закончил:

— Все. С богом!

* * *

В новом костюме Шура себя не узнала — черный китель со стоячим воротником жал в плечах, спереди топорщился, и латунные, с двуглавым орлом пуговицы выпирали вперед, словно хотели оторваться.

Обряжая подружку, Веселова от души смеялась, прикрывая рот рукой.

— Ну вот, — говорила она сквозь смех, — теперь ты у нас и для огорода годна. Поставить на грядки — все галки разлетятся.

А Шура, притопывая сапогами, вскинула над головой белый надушенный платочек и озорно пропела:

…Это я, это я, это милочка твоя!

— Ну будя, — обрывая смех, сказала Веселова, — начальница услышит, задаст нам с тобой жару.

Из цейхгауза они прошли через двор в помещение тюрьмы и сразу обе переменились — стали важными и строгими.

— Я, значит, — говорила Веселова, — несу дежурство в конторе. У телефона сижу. Вот оттуда и начнем осмотр.

Сначала они решили заглянуть в канцелярию. Но только Веселова сунулась в дверь, как на пороге появилась старшая надзирательница Спыткина.

— Так, — сказала она, осматривая Шуру, — рукава укоротишь, с боков поставишь вытачки, тогда и в груди жать не будет. Осмотришь помещение — и ко мне, получишь инструкцию и номерной знак.

Говорила она отрывисто, по-солдатски.

Шура оказалась дотошной и крайне любопытной, обо всем расспрашивала: «А что это за дверь?», «А там что?», «А можно ли говорить по телефону из будки?» Она даже заглянула в чулан рядом с комнатой для судебных следователей.