— Это написано или вы так думаете? — спросил я.

— Знаю, — коротко ответил эксперт. — Жаль, я не понимаю по-французски; интересно, что здесь начертано.

— Наверное, что-нибудь вроде: «Люби меня, как я тебя», — усмехнулся я.

Лаврова заглянула через мое плечо:

— «Гениям поклоняются дамы и монархи, ибо десница их осенена господом».

— Вы это всерьез полагаете? — обернулся я к Лавровой.

— Это не я, это бельгийская королева так полагает, — сказала Лаврова.

— Н-да, жаль, что я не гений, — покачал я головой.

— А зачем вам быть гением? — спросила Лаврова. — Благорасположение монархов вас не интересует, а с поклонницами у вас и так, по-моему, все в порядке.

Я внимательно взглянул на нее, и мне показалось, что в тоне Лавровой досады было чуть больше, чем иронии.

Еще раз взглянул на портрет. Холодное солнце поднялось выше, тени стали острее, рельефнее, и трещины были уже не похожи на морщинки. Косыми рубцами рассекали они улыбающееся лицо на фотографии, и от этого лицо будто вмялось, затаилось, замолкло совсем…

— He стойте, сядьте вот на этот стул, — сказал я соседке. Непостижимость случившегося или неправильное представление о моей руководящей роли в московской милиции погрузили ее в какое-то ступорное состояние. Она безостановочно проводила дрожащей рукой по волосам, серым, непричесанным, жидким, и все время повторяла:

— Ничего, ничего, мы постоим, труд невелик, чин небольшой…

— Это у меня чин небольшой, а труд, наоборот, велик, — сказал я ей, — так что вы садитесь, мне с вами капитально поговорить надо.

Она уселась на самый краешек стула, запахнув поглубже застиранный штапельный халатик, и я увидел, что всю ее сотрясает мелкая дрожь. Она была без чулок, и я против воли смотрел на ее отекшие голые ноги в тяжелых синих буграх вен.

— У вас ноги больные? — спросил я.