Он все никак не мог решить: повезло ему со специальностью или не повезло? Конечно, это здорово — стоять на мостике рядом с командиром, посматривать свысока на флотскую братию. Но уж больно простым казалось его дело: флажный семафор, да фонарь, да глаза собственные, да фалы перед глазами, да горизонт за фалами — и все дела-обязанности. Смотри да докладывай, докладывай да смотри. То ли дело электрик или моторист! Даже у трюмного не в пример хозяйство. Весь корабль пронизан трубопроводами, как человек сосудами. А о гидроакустиках и радиометристах и говорить нечего. У этих не служба — сплошная тайна. В одних лампах черт ногу сломит. А это пенье глубин в зеленом импульсе эха! Кто знает, о чем поют морские глубины в ночные часы! Это как ребус. Не то что два года, сто лет, кажется, гадать — не отгадаешь.

Но, пожалуй, больше всего Гаичка жалел, что не попал в комендоры. Это же, наверное, ни с чем не сравнить удовольствие — точнехонько вмазать по мишени или там по конусу. Сидел бы, как летчик, в своем пухлом радиошлеме, слушал команды и пускал очередь за очередью, аж к самому горизонту.

И Володьке Евсееву тоже завидовал Гаичка. Хотя минер не то, что комендор, но и там побегаешь, прежде чем сделаешь все, что надо.

Однажды, когда ночь была особенно кромешной, а ветер по обыкновению зудел в стропах, старший лейтенант Росляков вдруг шумно повернулся и спросил:

— Барический закон ветра, а? Что это?

Гаичка растерялся. Не оттого, что не знал, — откуда ему было знать такую премудрость, — от незнакомых фамильярных ноток в голосе офицера. Словно тот спрашивал командира корабля или механика. Гаичка даже оглянулся, но увидел только стропы и непроглядную темень за ними.

— Не знаешь, — утвердительно сказал старший лейтенант. Он махнул рукой и отвернулся. И через минуту заговорил, не оборачиваясь: — Если при плавании в южном полушарии встать спиной к ветру, то слева от направления ветра давление будет выше, чем справа. Ясно? А в северном, стало быть?..