Гаичка любил глядеть на бухту. Казалось, что это тихое озеро, со всех сторон замкнутое горными склонами. Из-за гор все время слышался тихий шумок, похожий на чье-то сонное дыхание. Это дышало море, било тяжелой зыбью в оглаженные каменные лбы берега. В бухту волна не доходила. Лишь время от времени по гладкой воде пробегали полосы ряби, и тогда казалось, что вода поеживается, словно человек, которому за ворот попадает струя холодного ветра.
— Бухта наша — особенная, другой такой не сыщешь на всей земле, — сказал боцман в первой же беседе с молодыми матросами.
В тот раз боцман водил их по кораблю от гюйсштока до флагштока и обратно, знакомя с разными клюзами, кнехтами, леерами, комингсами, показывая ракетные бомбовые установки на баке, бомбосбрасыватели на юте, противопожарное имущество на шкафуте, позволяя трогать всякие тали, гаки, люки и прочие обыкновенные по виду и столь же хитроумные по названию предметы.
Еще в морской школе Гаичку поражала эта загадочная привязанность моряков к замысловатости. Даже там, на суше, мичманы до обидного снисходительно посмеивались над молодыми матросами, называвшими стены стенами, а не переборками, лестницы лестницами, а не трапами, скамейки скамейками, а не банками…
Но терминология морской школы по сравнению с корабельной была не более как куцым словарем детского сада.
— Каждый из вас получит книжку «Боевой номер», где будут записаны ваши обязанности. Вы можете забыть имя любимой девушки, но «Боевой номер» будете помнить всем своим существом — руками, ногами и даже боками, — внушал им боцман. — Руки сами должны знать, как, например, задраивается люк по боевой тревоге.