— А Ильич-от после него, после Степки, основался, — продолжала старуха. — Говорят все — одинокий, а мне одна баба сказывала — сын у него был. Только в ссоре с отцом. Сызмальства. С войны.

— И что ж, сын к леснику не ездит? — поинтересовался Игорь Васильевич.

— Не ездит, батюшка. Да ведь и он про сына молчит. «Одинокий, — говорит, — я». А баба-то, ну та, что про сына мне рассказывала, сама зайцовская. С-под Сиверской. Знает его. Чегой-то там у них вышло, а чего — не помню.

— А где живет эта женщина?

— Зайцовская, говорю, она. Полиной зовут, а фамилии я не знаю.

— Тетя Надя, а к егерю, да к леснику гости-то ездят? — хмуро спросил участковый.

— Ходят люди, — сказала Надежда Григорьевна. — А гости или по делу, не скажу, откуда мне старухе знать. Вот что родственников у них нет, об этом я сказывала. У лесника-то гатчинский один часто бывает. Лесхозовское начальство. Тот ездит. Дружки, что ли. Форсистый такой.

— Молодой или старый? — спросил Корнилов.

— Помоложе, чем сам Ильич.

Игорь Васильевич посмотрел вопросительно на участкового.

— Леснику за шестьдесят, товарищ подполковник, — ответил тот.

— А вы, Надежда Григорьевна, видели этого дружка? Как он одевается?

— Что-то я и не скажу. Помню, плотный, форсистый, а как одет? Нет, не припомню. На голове вот малахай…

— Чего? — переспросил Корнилов.

— Шапка мохнатая. Рыжая-рыжая… Да что мы все гутарим да гутарим, — спохватилась она. — Давайте почаевничаем. Я счас, быстро. — Старуха встала, пошла к печке. Корнилов тоже поднялся.

— Нет, спасибо, хозяюшка. В другой раз чайку попьем. Вы нас не ругайте, что от дела оторвали.

— Да какие у меня дела? — искренне изумилась старуха. — Поболтать — вот самое первое у меня дело.