— Как чудное виденье… — сказал Игорь, не обратив никакого внимания на мою иронию, а может, и не заметив ее.

— Стихов начитался?

— Ну.

Я расхохотался. Я смеялся так, что если бы старшина увидел меня в этот момент, то вломил бы какое-никакое взыскание. Просто так, на всякий случай, за несдержанность. Но я ничего не мог с собой поделать. Мне вспомнились сразу все приключения с этим неистребимым Игоревым «ну», за которое ему не раз влетало и которое в свободные часы изрядно забавляло всю заставу. Можно ли оставаться спокойным, когда на вопрос старшины «задача ясна?» Игорь вместо «так точно», не моргнув глазом, говорит свое дурацкое «ну»?

— А ведь ты хороший человек, — вдруг сказал Курылев.

Я удивленно посмотрел на него: что бы это могло значить? Ответил насмешливо:

— Бабка дома говорила: «Хороший, пока спит».

— Да нет, я же вижу. Все посмеиваешься, а ведь добрый, жалостливый.

Вот те на, с каких это пор жалостливость стала достоинством?! Я, например, всегда считал наоборот и, даже когда в самом деле было кого-то жалко, старался помалкивать, чтоб не заметили этого «бабьего чувства». Помню, еще в третьем классе завидовал соседу Тольке, который мог, не моргнув глазом, шмякнуть лягушку об стенку.

— Жалел волк кобылу… — сказал я миролюбиво.

— Да нет…

— А с чего ты-то расчувствовался?

И тут я снова вспомнил: с Тани, с учительницы. И вспомнил, как интересно было поболтать с нею. Все-то она знала, а когда смеялась, так щурила глаза, что у, меня язык отнимался и появлялась слабость в коленках.

— Гляди, Курылев, — сказал я со значением, — не больно активничай, это тебе не на политзанятиях.

Он как-то странно посмотрел на меня, будто я ему бог знает какой красивый комплимент выразил. И сказал непонятное:

— Я все-таки думаю: тебе можно доверяться.

— Давай, давай…