— Я же дал слово райкому от имени цеха!.. Поручился, — звеняще вскрикнул Копыто. — А вы, лейтенант, не вмешивайтесь.

— Вот видите, — дрогнув, невольно подхватил Андрей, — человек за вас поручился, на сознательность рассчитывал…

Он остро почувствовал внезапно появившуюся невесть откуда опасность.

— Это яка ж сознательность, — неторопливо, с обидой произнес чей-то сиплый голос. — Нам лектор говорыв — бытие сознательность определяет…

— Общественное бытие, если точней.

— Общественное, лейтенант, и есть, всем обществом без хлеба…

Беспомощность сменила злость — то ли на Копыто, вставшего за его спиной, то ли на этих незнакомых, сгрудившихся в комнате людей, ставших вдруг на одно лицо.

— Улыбаешься, лейтенант, — сказал тот же голос, — а нам не до смеха. На картошке сидим.

— Может, еще с маслом?

— С подсолнечным.

— А вот наш шофер Николай, — процедил Андрей, упершись взглядом в одну точку, — вон он в углу, чубастенький, он бы рад сейчас на одну картошку, вообще без ничего, только бы жить с дитем, а у него всю семью немцы расстреляли. Одна мать и спаслась. А вы, видно, горя не нюхали, раз так ополчились… А нам по суткам голодным по вражьим тылам приходилось. И смерть на каждом шагу, это как? — Он уже не соображал, что говорил им, прорвало. — Вон вам цех пустили. Новый строят. Кто помог? Дядя? Или государство?…

Все притихли. Кто-то сказал:

— То ж война.

— А сейчас война с последствиями войны, — оправившись, вставил Копыто и слегка оттер Андрея плечом, видно, все еще недовольный чужим вмешательством. — Полстраны разрушено к едреной матери, кормильцы еще не демобилизованы, восстанавливать все с нуля… А вы мне про сознательность бормочете…

Андрей, расталкивая людей, пошел к дверям, увидел перед собой виновато моргающие глаза Ляшко.