— Учиться тебе надо, — сказал он.

— То добже бы… Только до Львова далеко. А вот мы собираемся в Ченстохов, к отцу. Там есть музшкола.

— Скоро? — спросил он затаив дыхание.

— То юж карта была оформлена. Чекали брата з плену, а он зразу туда поехав, там и помер, з лагера у него болезнь легких… Тераз чекам следующую партию. Може, в феврале.

— Плохо…

— Не треба ехать? — быстро переспросила она.

— Плохо, что брат… — сказал он. — А знать надо не только нотную грамоту. Смешно, молодая девчонка и вдруг — верующая. Так и останешься невеждой, с божьими знаниями в двадцатом веке?

— Цо то е — невежда?

— Темнота. Учиться надо, — повторил он.

— Вы з мной, — она вдруг перешла на «вы», — як з дитем розмовите.

— А вы взрослая?

— Ну.

— Тогда прошу прощения.

Она слегка подалась к нему. Глаза ее были совсем близко, темные омуты — в каждом по звезде.

— Ну, так вы согласны? — Она слегка отпрянула, прижавшись к забору. — Отпустить солдат?

— Что?… А, ну да…

— Да чи нет?

— Да. Берите их обоих, если пойдут.

— То добже. И Степан сказав — будет здорово.

— А, Степан?… Кто он вам — жених?

Она пожала плечами, и снова этот смешной жест — легкая отмашка.

— Не вем. Может и так.

И вдруг спросила, словно бы неожиданно для самой себя:

— А где ваша мама жие?

— Нет у меня мамы. Умерла перед войной. А отец погиб в сорок первом. На фронте.

Она прикоснулась варежкой к его щеке, и он стоял не дыша.

— Зовсем нос бялый, ходить до дому.

— А вы?

— И я… Приходите до нас.

— Когда? Домой?

— Кеды захотите.

— Спасибо.

Она повернулась на каблучке и, помахав на прощанье, исчезла во мгле. Точно ее и не было.