Веронд разжег погасшую трубку. Криво усмехнулся, сказал:

— Теперь вопрос — кто на очереди. Другому зла не желаю, себе, признаться, тоже. Ума не приложу, что теперь делать с письмами для «Лесова». Цибулькин просил прихватить. Лежат у меня в сейфе. А вот нашей почты все нет. У меня к вам просьба на прощание: велите наши письма отправить с тем, кто пойдет следом.

Весь обратный путь шли молча. Машин и Зимин ухитрились у кого-то узнать, что их судно вот-вот «вытолкнут» из Архангельска. Расспрашивать было не о чем.

Снова нависла громада «Ванцетти». Последние торосы — след канала, по которому не так давно ледокол уводил «Лесова». Место, где он стоял у причала, угадывалось по пространству гладкого льда, окаймленному глыбами. Остался только этот след.

Веронд заглянул в штурманскую рубку, приказал вахтенному помощнику отменить все утренние отпуска на берег, проверить наличие людей. Затем прошел к себе в каюту, вытащил из портфеля засургученный конверт. На нем были написаны только две строчки: позывные «Ванцетти» и координаты, где конверт предстояло вскрыть: 72°52' Норд и 41°42' Ост. Та же точка, что у Цибулькина. Значит, и путь, по которому предстоит идти, будет тот же.

За плотно закрытым иллюминатором гудела, свистела вьюга, что-то поскрипывало. В этом скрипе послышался другой, похожий звук — из далекого детства: скрип флюгера над старым престарым домом в Таллине, где он родился, где жил мальчишкой.

Он помнил только свой дом и дом напротив, тоже очень старый и тоже с флюгером на коньке крыши. От далекого детства сохранилось еще ощущение грозной опасности, ворвавшейся вместе с отцом, вооруженным винтовкой. Наспех собрались. Поспешно покинули город, затянутый сеткой дождя. Тряслась старая повозка. Фыркали кони. Они уходили из Таллина вместе с красным эстонским полком.