— Я их порол, — грубо объяснил Васильев.

— Жаль, господин поручик. Может произойти встреча. Вы же не помните каждого солдата.

— Все на одно лицо.

— Ладно, — прервал Тиррел, — будем уповать на будущее. А странно, что пороли. Вы почти одного класса. И как бы вам легко теперь жилось в России.

— Тогда, — усмехнулся Васильев, — тогда наша встреча, возможно, бы не состоялась.

Тиррел внимательно посмотрел на бывшего поручика и серьезно согласился:

— Возможно. — Потом неожиданно спросил: — А если бы состоялась такая встреча? А ваша жизнь чиста, безукоризненна…

— Я бы сумел из вашего пистолета размозжить голову. Вам, разумеется. И перейти границу. Более чистым.

— Благодарю за откровенность, — тем же серьезным тоном ответил консул.

Великолепный артист… Каким только его не видел Васильев: и суетящимся, дурашливым, и строгим — не подступись! — и едким, остроумным, умеющим оценить и шутку собеседника. Но всегда между Тиррелом и собеседником была стена, огромная пропасть, крепкая граница. Случалось, что Васильев попадал к консулу во время обеда или ужина. Но ни разу Тиррел не пригласил Васильева к столу. Ограничивался скромным угощением: чашкой кофе и сигарой, А когда у Васильева были невеселые времена и он улавливал запах жарившегося бифштекса, то до тошноты курил настоящую «гавану».

Тиррел встречался с белоэмигрантами, с туркестанцами, со своими земляками, которые крепко держались на государственных должностях, покупали, продавали нефть, хлопок, людей. Иногда консул менялся до неузнаваемости: то это был сгорбившийся туркестанец в мешковатом халате, то развязный гуляка в местной одежде, то приличный, равнодушный ко всем окружающим джентльмен. И, казалось, менялся не только взгляд, но и цвет глаз. Темно-серые глаза то голубели от показной доброты, то чернели от тщательно скрытого гнева.

Несколько раз Васильев задирался, лез в бутылку, словно задавался целью «прошибить» невозмутимость консула, но из этого ничего не выходило. Он только давал возможность Тиррелу лучше изучить его характер.