— Как говорят, на Шипке все спокойно, — пробормотал я.

— Какая там, к черту, Шипка, какое там спокойно! — разозлился Орлов. — Это говорится только, что сидим — и ни с места. Да фрицы сейчас, после того как их двинули под Сталинградом, совсем озверели. Жалят. Сегодня здесь, завтра — черт его знает, в каком еще месте… Лазейку к морю все ищут. Пляж-то невооруженным глазом видят. Обидно им небось.

— А нам не обидно? — Из-под шинелей на нарах вынырнула кудлатая голова… — Нам, спрашиваю, не обидно?

— Обидно, — согласился майор, — еще как обидно.

Проснувшийся оказался совсем молоденьким лейтенантом. Он уселся на нарах и, оживленно жестикулируя, продолжал:

— Они же на перевалах как фонбароны расположились, со спальными мешками, с керосиновыми печками. Клозеты себе понастроили. Одно слово — «эдельвейсы», элита, горные стрелки. А мои ребята мягче камня подушки третий месяц не видят… Сугроб — одеяло. Подснежники?..

— Ну, ну, притихни, — шикнул на него майор и повернулся ко мне. — Не думай, что он расхныкался. Гаевой у нас парень — орел. Прямо для твоей газеты. Хотя, что и говорить, обмундирование у «эдельвейсов» действительно классное. И каждый — альпинист. А у нас мальчишки-курсанты, горы впервой увидели многие. Альпинистов, считай, шиш, на ходу учим…

Голос его все отдалялся от меня, затухал, как в тумане.

— Э-э, да ты спишь, политрук, — встряхнул меня за плечо Орлов. — Ясное дело, умаялся. А ну, Гаевой, освободи место гостю, пусть покемарит малость. А тебе уж собираться пора.

Высокий, стройный лейтенант вскочил с нар, смачно потянулся. Это было последнее, что я видел, прежде чем провалился в мягкий, теплый сон.