Наконец и он скрылся в тумане. Страшное это дело, когда в горах в двух шагах ни зги не видно. Кто знает, что впереди — поворот тропы или обрыв. Но вот туман рассеялся. Еще несколько метров подъема, и ровный слой облаков, словно зыбкое серое поле, остался под нами. На фоне яркого темно-синего неба засияли ослепительным блеском вершины, пока безымянные для меня. Впервые за все время обернулся Федулов — ушанка, брови, воротник покрыты инеем.

— Глядите-ка, товарищ политрук, догоняем, вон они! — ткнул рукавицей куда-то вперед.

Теперь и я увидел вереницу бойцов, карабкавшихся по морене ледника, сползавшего с Главного Кавказского хребта.

И вдруг где-то рядом, над нашими головами, застучала пулеметная очередь. Бойцы рассыпались, попрятались — за камни, открыли ответный огонь.

Мне достаточно было нескольких мгновений, чтобы оценить весь трагизм ситуации, в которой неожиданно очутился взвод. Немцы каким-то образом проникли в тыл — на вершинку, почти отвесной скалой нависавшую над тропой, по которой мы шли с Федуловым. Пока взвод двигался, как и мы, по узкому проходу, пробитому горной речушкой, бравшей свое начало из ледника, немцы их видеть не могли. Наверное, слышали… И ждали, терпеливо, затаившись, ждали, пока бойцы все, до последнего человека, выйдут на открытую морену, на ледник, который лежал перед нами, словно мятая простыня.

— Пришли-приехали… И нам до пули — сто шагов. — Привалившись к скале, Федулов стал лепить самокрутку.

— Ты здесь раньше бывал? Сколько, по-твоему, над нами?

— Там от такая седловинка. С той стороны проходимая. А отсюда — стенка. Метров сто, а может, больше. До той стороны через ущелье часов пять ходу, а потом метров триста у них на виду. А отсюда… не проходит идея, товарищ политрук…

— Так что же, стоять и смотреть, как наших там поодиночке расстреливают? А потом вернуться и доложить: товарищ майор, вот наши шкуры, в полной сохранности…