— Ну что, готовы позировать?.. Потом расцелуете меня, если понравится.

Сдвинув густые черные брови, он смотрел на них почти сурово, потом вдруг опять улыбнулся и запел.

Девушки переглянулись — этот странный русский, неизвестно что собирающийся вытворять, поет… их Шуберта.

А Кузьмин уже работал, нанося на лист первые стремительные линии.

Далекая, приглушенная расстоянием автоматная очередь разбудила Гаврилова.

По второй очереди он определил — «наш» — и быстро выбежал во двор.

Еще один звук нарушил тишину — мотоцикл! В ворота влетел связной из штаба, круто развернулся и огляделся.

— Пакет из штаба, товарищ лейтенант! — доложил связной.

— Ты стрелял?

— Так точно.

— Где?

— За километр отсюда. Машина там, за кустами. Не наша… Дверцы распахнуты… На всякий случай дал по кустам две очереди и к вам…

Гаврилов вскрыл пакет. То, что нашел в пакете, удивило его сверх меры. Он вытер вспотевший лоб, пожевал губами и спросил:

— Когда отправлять?

— Чем скорее, тем лучше.

У трапезной Гаврилов встретил Газаева.

— Где Цыган?

— Наверху. С монашками…

Он осторожно подошел к двери, заглянул. Монашки уже не стояли на своих табуретах: три сидели, две стояли у окна, а шестая была возле Кузьмина, заглядывала ему через плечо, смотрела, как он рисовал.

Лейтенант шагнул через порог, монашки кинулись было к своим табуретам, но он непроизвольно, как своим солдатам, махнул им рукой, что означало — «вольно», и подошел к Кузьмину.

Через минуту девушки успокоились, а одна, рыжая, развернула пакет с печеньем и стала грызть хрустящие квадратики.

Тихо, в самое ухо, Гаврилов прошептал Кузьмину:

— Молодчага! Это ты здорово! Ох, как здорово! Выйдем на минуту. Только тихо, не вспугни девах…