Набатно, тревожно ударил колокол.

Он проснулся сразу и, завороженный, испуганный, стал вспоминать.

«Где и когда я слышал этот звук, эту молитву?» Отозвался второй колокол, третий.

Они были моложе и добрей первого и без тени лукавства пообещали ему успокоение, намекнули, что все и вся есть суета сует. Голоса их были сладкие и тягучие, как патока.

Литтлмен,

Литтлмен застонал, будто и впрямь зажигал, например, конфорку и спичка, догорев, обожгла ему пальцы. Он рывком отбросил влажную простыню, сел, не понимая спросонья, где он и что с ним.

Голова прямо-таки раскалывалась от боли. Во рту было сухо и горько.