Закончив омовение, Хаген достал из своей сумки пластиковый матрасик, быстро и ловко расстелил его, надул, взялся было за пуговицы своей рубахи, собираясь раздеться, но спохватился и, обращаясь к Инке, сказал:

— Мадам лектор, вы не будете настаивать, чтобы в вашем присутствии я ходил исключительно в смокинге?

Инка, не вполне справившись с текстом, вопросительно взглянула на Володю. Володя с блеском перевел.

— Скажи ему, — попросила Инка, — пусть он считает, что мы уже на пляже.

Поклонившись, Хаген ушел на веранду и вернулся уже в одних черно-оранжевых плавках. Обработал всю поверхность своего жилистого тела приятно пахнущим аэрозолем, лег на матрасик, закинул руки за голову и застыл в неподвижности. Глаза его были открыты, он смотрел вверх и ни на что не реагировал.

Володя, пытаясь во всем ему подражать, так же устроил себе неуклюжее ложе в центре комнаты, прилег, повертелся, покряхтел, потом, покосившись ни Бооста, шепотом спросил меня:

— Послушай, что это с ним?

— Медитация, — объяснил я, — расслабление нервов.

Видимо, Хаген почувствовал, что разговор идет о нем, и, не сводя пугающе неподвижного взгляда с крыши, вдруг произнес:

— Порывая все связи, обретаешь спокойствие. Стань владыкой над собою, не будет над тобою владык.

И я еще раз оценил удобство езды с переводчиком.

…Полдня мы маялись в четырех стенах, полунагие, взмыленные, молчаливые, и лишь время от времени, подобно грешникам дантова ада, нарушали тишину тяжкими вздохами.

Ла Тун, Тан Тун и Тимофей, голые по пояс, в одних только юбках, сидели на веранде возле круглого столика и степенно беседовали. Инка читала, я набрасывал первые странички путевого дневника; Бени слушал крохотный транзистор с большими мягкими наушниками; Володя ворочался на своем одре, один лишь Хаген был погружен в медитацию, пугая нас зеркальным взглядом остановившихся глаз. Зо Мьин делал вид, что спит, он исправно похрапывал, но глазные яблоки его под сомкнутыми веками беспокойно шевелились.