— Вентиляция, — объяснил я Инке, которая, по вполне понятным причинам, была несколько озадачена.

Но, по-видимому, это соображение пришло в голову и заботливому Ла Туну, потому что сквозь пол мы увидели, как он, спустившись, подошел к охранникам и, показав наверх, что-то коротко сказал. Оба охранника, смутившись, поспешно поднялись и ушли.

Облегчений вздохнув, Инка переоделась и озабоченно спросила.

— Послушай, а тебе не кажется, что наша охрана как-то странно реагирует на Бени? Перед ним чуть ли не тянутся во фрунт.

— Дался тебе этот Бени, — возразил я. — Ну, тянутся, ну и что? При его-то росте — как перед ним не тянуться?

— И все же, все же… — не слушая меня, сказала Инка. — Слишком много странностей. Кража, сумка, странный Бени, странный Хаген, странный какой-то Зо Мьин, это еще колесо..

Вместо ответа я задумчиво посмотрел на гвоздь, который все еще держал в руках. Гвоздь был совершенно прямой и, я бы сказал, новенький, с указательный палец длиной. Что могло заставить его встать на дороге торчком? Должно быть, он торчал из обломка какого-нибудь ящика.

— Черт его знает, — сказал я и положил гвоздь в карман. — Повешу на цепочку и буду носить на груди.

— Леди и джентльмены! — громовым голосом объявил в коридоре Ла Тун. — В нашей программе — ужин а-ля фуршет и морское купание!

Все, конечно же, проголодались, как звери. Высыпали в холл, уже одетые для выхода к морю, и, не садясь, набросились на приготовленные Ла Туном бутерброды.

Тан Тун стоял на балконе с гигантскими многоэтажными сандвичами в обеих руках и, ожесточенно жуя, смотрел на море.

Океан уже всасывал в себя темно красное разбухшее солнце, и короткий тропический закат сменился глухим багрово-коричневым мраком. Худенький, низкорослый Тан Тун стоял на балконе, фигурка его, по-первобытному грациозная (юбку свою он свернул в набедренную повязку), живописно чернела на фоне жарко-холодного неба, обильно украшенного черными пальмовыми перьями. Инка сбегала за фотоаппаратом и, к неудовольствию Хагена, сделала снимок.