Этот дурацкий щелчок чемоданного замка начисто лишил сна, и Николай Михайлович долго прислушивался к ночным звукам взбудораженного города. Откуда-то с Галерной осенний ветер принес глухие хлопки винтовочных выстрелов. Пробухали под окнами чьи-то сапога. Но пуще всего донимал Николая Михайловича ветер с залива. Мерзкий проволочный свист проникал сквозь двойные стекла, извлекая из них противный дребезжащий звук.

Как и все моряки, Грессер не мог заснуть в сильный ветер. С мичманских времен приобрел «штормовую бессонницу»: даже если вахту несешь не ты, без толку спать — в любую минуту поднимет аврал: лопнул швартов, не держит якорь, навалило соседний корабль…

Старый «мозер» пробил в гостиной третий час ночи. Грессер в последний раз попробовал уснуть, прибегнув к испытанному средству! представил себя летучей мышью, висящей вниз головой в темном теплом дупле. При этом он грел затылок ладонью. Прием подействовал: сердце отпустило, голова приятно отяжелела, оставалось только вспомнить обрывок сна…

Но тут же за окном раздался протяжный грохот железа по железу. Так грохотать — раскатисто, звонко — могла только якорь-цепь.

Грессер выбрался из-под одеяла, приоткрыл штору.

«Диана?» — спросил он себя, увидев посреди Невы частокол крейсерских труб и мачт. «Диана» стояла в Гельсингфорсе. С какой стати ей быть в Петрограде?

Приглядевшись, Грессер точно определил корабль — «Аврора». Он и забыл о его существовании. Весь год корабль проторчал у стенки Франко-Русского завода.

Крейсер открыл прожектор, и в Дождливой мгле дымчатый луч, недобро мазнув по окнам Английской набережной, запрыгал по разведенным пролетам Николаевского моста. У баковой шестидюймовки суетились комендоры.