— Не было ничего. Мы с сестрой еще в шестнадцатом году решили, что будем жить самостоятельно, только своим трудом. Если откровенно, и неоткуда было нам ждать сундуков золота.

Отец обходился жалованьем, служил честно, состояния не нажил. Матушка… Ее мать, наша бабушка, баронесса фон Корф, действительно богата. Ей сейчас девяносто два года, мы ее единственные родственники, но бабушка весной четырнадцатого уехала в Стокгольм, все до последнего лужка продала, обратила деньги в золото и увезла туда же, в Швецию.

— Дальновидно… — Арехин вновь вернулся в комнату, тихо спросил у Оболикшто: — Полагаю, уголовный сыск моргом для хранения тел убиенных не располагает?

— Правильно полагаете.

— А куда же помещаются тела?

— На кладбище, куда ж еще. Увозят, да и в яму.

— А… как их увозят? Я, как уже говорил, довольно долго отсутствовал в Москве и новых порядков не знаю.

— Обыкновенно. Уборочный отряд. Сделаем заявку, завтра, самое большое — послезавтра и увезут. Впрочем, тут есть сестра. Может, она возьмется похоронить?

Арехин промолчал. Стал в сторонку, наблюдая, что, собственно, будут делать Оболикшто и Лютов.

А ничего. Позвали Петрушенко, дали ему бумажку с лиловой печатью, на которой химическим карандашом что-то написали, вот и все.

— Ордер для уборочного отряда, — пояснил Оболикшто.

Выходя, он же сказал сидевшей на табуретке Надежде Викторовне:

— Если хотите хоронить сестру, потрудитесь до завтрашнего дня убрать тело. Одежду можете брать только в присутствии членов домового товарищества, ну, книги еще возьмите. Остальное остается в распоряжении домкома. Да, крупу… крупу тоже можете взять. Комната по вывозе тела передается домкому. Или нет, погодите…

Оболикшто отвел в сторонку Арехина:

— Не знаю, как у вас с жильем, а комната, право, недурна. Можно в два счета оформить.