Он поднимался к собору, такому же древнему, как сам город в глубине- фиорда. Когда-то отсюда на крутоносых ладьях уходили викинги искать новые земли и наживу. Собор был построен в те легендарные времена. Гулкий, холодный, с готическими сводами, словно размытыми дневной полумглой, с наивной мозаикой витражей, аскетическими статуями святых и пышными надгробьями, он словно возвращал Карла в тюрингский городок, столь же старый, как и Тронхейм, так же уютно дремлющий в складках лесистых гор. В его городке был собор, до странности похожий на этот, что говорило о духовной близости викингов и нибелунгов. Однако не высокие сравнения, не ностальгия по родине и не сентиментальные воспоминания о провинциальной юности влекли его сюда. Карл Турман был глубоко религиозен и считал святую веру лучшим, что воспринял от горячо любимых родителей. Он с ними расстался всего четыре дня назад.

После труднейшей охоты — непрерывный десятибалльный шторм и всего одна победа — он вернулся на базу, получил законный десятидневный отпуск. Но… дома не нашел ни утешения, ни радости. Даже прощальная фраза матери, сказанная шепотом, чтобы не услышал отец, прозвучала похоронно:

— Боже, ты даже не можешь попасть в плен в своем море. Тебя даже не могут там ранить…

Весь путь из дома он старался забыть этот шепот — панихиду по нему, живому. Но шепот все время возвращался и сейчас, по пути к собору, звучал в ушах, заглушая и шум дождя, и стук сапог, и шорох шагов прохожих. Карл старался убедить себя, что женским страхам нечего верить, что по-прежнему его хранят счастливая звезда и спасительная сила святой исповеди. Да, да, исповеди. Особенно в последнее время она стала не только частью веры, а суеверной необходимостью. Отпущение грехов превратилось для него в незримый талисман, который он как бы принимал из уст священника перед каждым выходом в море.