— Лихой мужик!.. — передразнил Свирина кок и вдруг взбился. — Ты нашего батю не хули! Без году неделя на лодке, а туда же — судит, рядит…

Военфельдшер откровенно насмешливо оглядел матросов и поцокал языком.

— Не матросы — боевые петухи! Ишь, самого командира корабля взялись судить: один обвиняет, другой защищает. Или, может, я ослышался?..

В отсек заскочил штурман. Военфельдшер ухватил его за рукав и отвел к переборке, подальше от навостривших уши матросов.

— Какие проблемы терзают вас, товарищ Эскулап? Приготовили ли вы для нас, истомленных трудами и заботами, что-либо эдакое поддерживающее? — пытался отшутиться штурман, которого Габуния забросал вопросами о том, что делается в центральном посту и на поверхности.

— Клистир я тебе приготовил самый большой! — выкрикнул военфельдшер. — Давай отвечай на вопросы, Вано! Э-э, что молчишь?

Штурман коротко рассказал о паруснике. Габуния слушал, покачивал головой, и в такт его движениям на стене отсека колыхалась огромная носатая тень

— Слушай, Вано, сколько можно ходить с места на место за этим вшивым парусником? — жарко дыша в лицо штурману, зашептал Габуния. — Э, парень, давно пора ему резекцию делать!

— Ты командиру скажи, — посоветовал штурман и шагнул к двери в центральный пост. Уже закрывая ее, на миг задержался, согнав улыбку с лица, серьезно спросил: — А валерьянка у тебя есть, Эскулап?

— Конечно.

— Так пей. Говорят, помогает…

…На поверхности моря обстановка не менялась. Парусник закончил очередной поворот и лег на новый курс. То же самое сделала и подлодка. Крашенинников нервничал, но виду не показывал: действовал, как обычно, неторопливо, команды подавал, не повышая голоса.

Подводная лодка описала полную циркуляцию и еще ближе подошла к шхуне. Теперь судно просматривалось во всю длину. В окуляр с увеличением можно было разглядеть даже многие мелочи.