Комсорг Боровко, вскочив снова, застучал карандашом по стакану:

- Тише! Ребята! Давайте тише! Товарищ Елисеев не может говорить, когда вы хохочете!

Смех постепенно стих, а Елисеев, воспользовавшись паузой, глотнул воды прямо из графина, пригладил чуб, поправил кобуру и сказал в наступившей уже тишине:

- Вот. Я закончил. Предлагаю голосовать. Кто за?

Грушинский и Райхман первыми торопливо подняли руки.

Они лежали.

- И все-таки ты должен был согласиться, - сказала Аннушка тихо. Они разговаривали уже больше часа.

- Да зачем?! Мне хорошо и тут.

- Нет. Ты мог хотя бы на время убежать от того кошмара, который вокруг нас. А ведь можно там и остаться.

- Я никуда не собираюсь бежать. И как я могу остаться? Как же тогда ты?..

- Если бы мы действительно решились на это, ты, я думаю, придумал бы, как перевезти и меня. Но, вообще-то, это я так сказала - в качестве темы для размышления. В конце концов, если бы ты поехал за границу, то смог бы найти там лекарство для папы.

Дмитрий, подумав, смущенно кивнул:

- Ты права. Я страшный эгоист.

Она отвернулась, чтобы он не заметил ни торжествующего выражения ее лица, ни слез на ресницах: единственная возможность заставить его спасти себя сделать так, чтобы он думал, что спасает других.

- Еще не поздно, - сказала она, боясь, что голос выдаст ее. - Они предложили тебе подумать. Иди завтра же в ЧК и скажи им, что горишь нетерпением выполнить поручение их партии и правительства. А все, что ты нагородил там раньше - полный вздор.

- Ни за что! Да и кто мне теперь поверит?

- А ты покайся, скажи, что ненавидишь свое прошлое, что мечтаешь вступить в их партию и строить коммунизм...