И тут же изматывающее душу звучание камертона заставило нас оцепенеть. И мы снова услышали вибрирующий звук камертона.

— Шалый! Немедленное возвращение! Шалый! Немедленно! — Драголюб закричал надорванным, каким-то бесцветным голосом.

На четвертом экране заметно было, как машина Трелинга на какой-то миг поднялась в воздух, а потом… Потом просто исчезла. Правда, было такое впечатление, что какое-то время она уменьшалась, и глаз вроде бы успел запечатлеть отдельные фазы этого удаления. И все. Словно ничего и не было.

Через несколько минут Шалый возвратился на корабль. Открыл тяжелую бронированную дверь центрального салона, где мы все находились. Хорошо понимая всеобщее настроение, заставил себя улыбнуться:

— Это не смерть. Понимаете? Я, кажется, начинаю понимать. Но это не смерть, поверьте.

Ему никто не ответил, но каждый достойно оценил желание Шалого вытравить из нас крупицы отчаяния и бессилия. Степан долго смотрел, уставившись перед собой в одну точку.

— Нужно поразмыслить, все взвесить. Вы понимаете, куда они все исчезли? Я, кажется, догадываюсь… Вам хорошо все было видно?

Ему не ответили.

На экране внешней панорамы догорал центурианский день. Оранжевое светило медленно опускалось за море. Нить воспоминаний невольно — протянулась к далекому Солнцу, которое каждый из нас так давно не видел… Как оно заходит в море, за горы…

Хенк Михайлов медленно вышел в соседний отсек. Было слышно, он открыл кран и начал плескаться. Вышел с мокрым лицом, капли висели на его ресницах, на кончике носа.

Вновь просмотрели видеозапись, вторично пережили короткие минуты полета Трелинга.

Оранжевое светило спряталось за море.

Никто не проронил ни слова, хотя каждый изнывал от множества мыслей, вопросов, планов. Но не хватало уже сил. Мы медленно разошлись, как лунатики, по своим каютам, мечтая хотя бы на час забыться.