Но мы не видели на экране ничего, кроме каменной пустыни.

— От этого места он пошел быстрее. Вот здесь, на этой терраске, оступился. Даже коснулся рукою грунта. Видите?

— Может, что-то заставило его поторопиться? Как ты думаешь?

— Спешить подальше от корабля? Нет, хорошо видно — просто оступился. Дальше следы ровные. Пошел медленнее.

Тогда мы еще не знали, что не пройдет и минуты, как нас останется только десять. Мы всматривались в экран, а что-то неведомое и могущественное уже нависло таинственной пеленой над нашим вторым товарищем.

Клитоцибер был создан на тридцать лет раньше меня. Мое уважение, мою любовь к нему трудно преувеличить. Он всему учил меня в первые годы, когда я заменил Джимми в экипаже Федора Драголюба. Он опекал меня на каждом шагу, но так деликатно, незаметно, что я лишь позднее оценил его постоянную заботу. Но был у Клитоцибера большой недостаток, который невозможно исправить — старость. Он перенес уже восемь операций на Инканском комбинате биокибернетики. Но ничто не вечно. Изредка наступали провалы памяти. Только на мгновение, но каждый понимал, что со временем такие периоды могут повторяться все чаще и чаще. Порою он бывал чересчур флегматичным, словно сонным. А то вдруг принимался нудно и выспренно мудрствовать. И хотя сам все понимал, но ничего не мог поделать с собой.

Клитоцибер покинул нас внезапно и неожиданно просто. Изображение слегка заколебалось, словно в мареве раскаленного воздуха. И одновременно долетел тихий зловещий звук. А биокибер внезапно рассмеялся:

— Невероятно! Ха-ха-ха-ха! Его следы обрываются.

Нестойкое изображение еще давало возможность рассмотреть на экране отпечатки гофрированных подошв Марка Энса. А за ними — ничего. Сплошная рябь на экране. Клитоцибер смеялся все тише и тише, будто бы удалялся. А затем изображение вообще исчезло. Умолк его голос. Звук камертона растворился в мертвой тишине, заполнившей наш корабль.