Сначала был жаркий дымящийся горизонт. Потом маленькое облачко. Буквально на глазах оно расплылось, потемнело, набухло влагой, заклубилось и стало высекать искры напряжением в две тысячи вольт. Молнии прорвали темно-синие клубки туч, и перед самолетом встала водяная стена. В какой-то момент пилотам показалось, что они находятся в подводной лодке.

В наушниках затрещало от близкого грозового разряда, и Михаил поспешно выключил все радиоприборы. Потом повернулся и посмотрел на Виктора. Как ни странно, тот был очень спокоен.

– Надо запросить землю, узнать, как у них с погодой. Нам через час приземляться, – сказал Виктор, не поворачиваясь.

– Слушаюсь, товарищ командир, – съязвил Михаил.

Сейчас в его зрачках отражался голубовато-красный шарик с искусственной полосой горизонта и самолетиком над ней. Авиагоризонт – главный прибор «слепого» полета. Самолетик плавно колышется над черточкой, и так же плавно пробивает толщу облаков мощный «Боинг». Звездочками светятся крупные дождевые капли, разбиваются о стекла и убегают вниз и в стороны. Шум мотора приглушенный, тяжелый.

Илья Семенович Штольц уже отработал свою восьмичасовую смену в радарной командно-диспетчерского пункта, оставалось только принять последний рейс из Стамбула. Постороннему наблюдателю, не понимающему, о чем говорят все эти экраны, могло показаться, что ливень со шквальным ветром, бушующий за стенами диспетчерской, на самом деле разыгрался за тысячу километров отсюда.

Радарная КДП находилась в башне, этажом ниже застекленного помещения – так называемой будки, откуда руководитель полетов давал указания о передвижении самолетов на земле, их взлетах и посадках. Власть же тех, кто сидел в радарной, простиралась за пределы аэропорта: они отвечали за самолет в воздухе, после того как он выходил из-под опеки наземных диспетчеров.