Я поднялась и выпрямилась так, что даже спина заболела от напряжения.

   - Вы.

   - Я. Доброй ночи, юная леди.

   ...Он ничуть не изменился. Та же манера одеваться - в темное, но не черное; сейчас - зеленое в черноту слегка приталенное пальто старомодного вида, серые - ближе к саже, чем к пеплу - брюки, начищенные до блеска ботинки, перчатки, трость и неизменная шляпа с узкими полями и прогнутой тульей. Те же очки с маленькими круглыми темно-синими стеклышками, которые он носил даже по вечерам - "обожженные глаза, чувствительные, слезятся все время", говаривала леди Милдред. По-прежнему гладко выбритый подбородок - по-лисьи острый; чуть больше стало морщин на лбу - и на этом знаки солидного возраста заканчивались, словно даже время боялось спорить с этим человеком.

   Глаза - светло-карие, в желтизну. А взгляд - как и прежде, тяжелый.

   Я почувствовала, что он давит на меня все больше - будто на плечи ложатся, одно за другим, мокрые горячие одеяла.

   - Вы прекрасно сохранились.

   - А вы расцвели, как нежная лилия. Только вот окружают вас сорняки.

   Я думала, что Эллис сейчас скажет что-нибудь по обыкновению едкое, но он только молчал и щурился, пристально вглядываясь в позднего гостя.

   Язык у меня отнимался, но молчать было нельзя, как нельзя было показывать слабость. Ни малейшую.

   - Это не "сорняк". Это человек, которому я обязана жизнью, - удивительно, но слова лились легко и непринужденно, несмотря на лед, кажется, сковавший всё нутро. - Мистер Алан Алиссон Норманн, детектив.

   - Хорошо, - кивнул гость и снял наконец шляпу. И выяснилось, что время все-таки коснулось его - погладило по волосам, прежде темно-русым, а теперь почти целиком седым. - Меня представлять не стоит.

   Эллис заулыбался белозубо и радостно.