— Добрый вечер. Куда вы едете?

— На север, в сторону Эллинга.

Он улыбнулся и медленно спросил, подбирая английские слова: — Не могли бы вы подвезти меня до следующей заправки?

Мы сели в машину и покатили по пустынному шоссе. Сначала несколько минут молчали. Потом я спросил его:

— Вы датчанин?

— Нет, я из Германии, живу около Ганновера. Слышали о Ганновере?

— Да, слышали.

— Куда вы едете?

— Еду в Осло, оттуда до мыса Нордкап, самой северной оконечности Европы. Каждый год провожу там свой отпуск.

— Вы учитесь? — спрашиваю я, чтобы хоть как-то поддержать беседу.

— Нет, не учусь. Я работаю с огнем.

— Вы пиротехник?

— Нет, — засмеялся Йенс, — я не пиротехник. Показываю фокусы с огнем.

— Вы глотаете огонь?

— Да, бывает… Разъезжаю по ярмаркам и показываю фокусы.

За окном темнело. В нарастающих сумерках буковые леса становились непроницаемыми, похожими на базальтовые скалы. Неторопливо поворачивались серые лопасти ветряных турбин. Потом я спросил:

— Почему Вы ездите именно туда, за полярный круг?

Йенс неторопливо подыскивал нужные слова. Казалось, что он раз и навсегда уже ответил для себя на этот вопрос:

— Там, где я живу, полно людей. Они везде — в домах, на улицах, в парках. Нет, я не против людей, просто иногда хочется побыть в одиночестве. Норвегия — то норвежское, заполярное безлюдье — для меня, оно как лекарство что ли. Лечит. А еще там — последняя пядь материка. Конец пути, дальше дороги нет. Мне нравится это чувство последней скалы (the feeling of the final cliff, — сказал он), за которой больше ничего нет, одни только северные льды.

Высадив Йенса, мы свернули с шоссе.