Я хороший следователь, во всяком случае, так считает мое начальство. И мне вовсе не доставит удовольствия выбивать у вас признание — ни морального, ни, как вы могли подумать, сексуального. Я не кровожадный маньяк, какими вы нас считаете. Но если вы меня вынудите — я позабочусь о том, чтобы вам было очень больно. Я знаю, как сделать так, чтобы боль все время нарастала, а человек не мог ни свыкнуться с ней, ни потерять сознание. Боль может длиться часами… сутками… неужели вы этого хотите? И ведь главное — результат-то будет тот же самый.

— А если я подпишу, вы меня расстреляете.

— Скорее всего. Возможны, конечно, и 15 — 20 лет лагерей, но я не думаю, что это лучше. Это, знаете ли, для быдла… а человеку умному и образованному там… — я покачал головой.

— Я никак не пойму… — медленно сказал он, — вы говорите серьезно или издеваетесь?

— Знаете, с вами я как раз говорю серьезно, — честно ответил я. — Я ужасно устал от всей этой демагогии про партию и врагов… Вы бы видели, что за публика проходит через мои руки… Обыватели, неспособные связать двух слов от страха и глупости. Подпольные дельцы и спекулянты, только и умеющие, что сулить деньги за свое освобождение. Кадровые военные и бывшие аристократы, поначалу готовые лопнуть от презрения к нам, а потом ползающие на коленях и умоляющие дать им подписать что угодно. Но хуже всего, разумеется, революционеры. Вот уж, воистину, маргинальная публика. Мне кажется, они вообще не способны ни думать, ни говорить по-человечески. Вообразите себе: революция отправляет их на расстрел, а они вопят «Да здравствует революция!» Мне порой кажется, что это не люди, а какая-то дегенеративная мутация… Нет, побеседовать с цивилизованным человеком вроде вас — это большая удача.

— Не могу сказать, что разделяю удовольствие от нашей беседы, — усмехнулся он.

— Ну разумеется, я понимаю… Инстинкт самосохранения и все такое… Но, кстати, вам не приходило в голову, что, прежде чем отнять у клиента жизнь, мы многое даем ему? Мы позволяем человеку почувствовать свою значительность.