И он захромал дальше.

- Я любопытен, как и другие кендеры, не больше и не меньше, - пробормотал Тассельхоф неуверенно и, опустив голову, поплелся за Карамоном. - Просто одно дело - интересоваться местом, где ты никогда не был, и совсем другое проявлять интерес к своему собственному дому. Да где это видано, чтобы кендеры интересовались местами, где им все хорошо знакомо? Родной дом не должен меняться, он обязан стоять и ждать тебя, пока ты не вернешься из чужих краев. Дом, в конце концов, это нечто такое, о чем ты можешь сказать самому себе:

"Боги! Да тут все выглядит точно так, как и прежде!", а вовсе не: "Боги! Да тут вес имеет такой вид, словно резвились шесть миллионов драконов!". Дом совершенно не предназначен для приключений, Карамон!

Тас поглядел снизу вверх в лицо гиганта, чтобы убедиться, что его аргументы хоть как-то на него подействовали, однако Карамон, видимо, хорошо скрывал свои чувства. Тассельхоф разглядел только суровую решимость и боль, что весьма озадачило и испугало кендера.

Внезапно Тас осознал, как сильно переменился Карамон, и эта перемена была вызвана не только отказом от "гномьей водки". В лице гиганта кендеру виделось что-то иное - более серьезное и...ответственное. Но не только...

Тассельхоф задумался. "Гордость, - решил он после недолгого размышления. - Гордость и непреклонность".

Сердце у него упало. Перед ним был уже не прежний добродушный толстяк, за которым кендеру приходилось приглядывать и уводить в сторону от придорожных трактиров. Тас вздохнул, остро почувствовав, как не хватает ему того, прежнего Карамона.

Понемногу они добрались до поворота тропы, и оба узнали это место, хотя никто не сказал ни слова. Карамон промолчал потому, что ему нечего было сказать, а Тассельхоф потому, что упорно не желал верить своим глазам. И все же оба невольно замедлили шаг.

Некогда за этим поворотом путник мог видеть сияющую огнями таверну "Последний Приют". Уже отсюда должен был доноситься запах знаменитой жареной картошки Отика Сандата; можно было услышать веселый смех и гомон множества голосов, становящийся громче всякий раз, когда входная дверь открывалась, чтобы впустить в обеденный зал очередного путника или завсегдатая.