Француженка устало глянула на меня — ей, конечно, не впервой такие семейные сокрытия. Если только она та, за кого ее принимаю. А кем она может быть еще — откуда такая дотошность? Или это ее личная черта, а не профессиональная? И с чего вдруг возник вопрос о наших ссорах?

— На всякий случай спрашиваю, — объяснила француженка. — Дело в том, что сегодня утром от кемперов поступили две жалобы. Одна — на ночной лай собаки, другая — на шум в соседней палатке. Эта палатка на тридцать седьмом участке. Ваша?

— Наша.

— Соседи утверждают, что из палатки ночью слышались голоса, похоже на выяснение отношений, доходило до крика, но о чем был спор — не разобрали: говорили не по-английски.

— По-русски. Только что с того? Уж не думаете ли вы, что я сбросил жену со скалы в океан?

— Пока нет. — Француженка расплылась в улыбке, которая ей очень шла. — Просто не могу понять, почему вы решили пойти раздельно.

— Утром мы ходили все вместе. И что из этого вышло. — вырвалось у меня.

— Опять поссорились? Промолчал.

— Вот развилка трех троп, до которой вы дошли по окружной дороге, когда искали жену, — пояснил парковый смотритель и показал на разложенную на столе карту, которая была ему знакома, конечно же, лучше, чем мне. — А дальше? Одна дорога карабкается по краю скалы на север, другая — уходит в гору, третья — поворачивает к стоянке. Вы возвратились?

— Нет. От развилки — с полмили, наверное, шел по прибрежной тропе.

— Ваша жена могла повернуть на горную тропу.

— Могла, — согласился я. — Но возраст у меня не тот, карабкаться в гору дыхания не хватает, а тропа забирает довольно круто.

— Ваша жена могла догадаться, что вы скорее всего не пойдете в гору, — вмешалась француженка.

— С чего ей от меня прятаться? Но выбрал я прибрежную тропу, ничего теперь не поделаешь.