Коваль с парнями на площадке. Парни, посмеиваясь, наблюдают за Ардабьевым, но Коваль делает знак, они моментально спрыгивают и враз, как перышко, подсаживают Ардабьева в вагон.
— Спасибо, ребята, спасибо! — сияя, благодарит тот.
В купе он сваливает покупки на койку, на столик.
— Ешьте, пожалуйста… угощайтесь… и вы тоже… попробуйте, — одаривает он попутчиков.
— Почем брали? — надкусывает яблоко мужичок провинциального обличья.
— Не знаю, — смеется Ардабьев — и снова в коридор, к окну: проводить уплывающий назад перрон с киосками и торгующими бабами.
Коваль становится рядом. По обе стороны занимают позицию сопровождающие. Коваль взглядом отодвигает ближайшего, спрашивает:
— От хозяина?
Ардабьев теряется, не сразу кивает.
— Где отбывали?
Ардабьев рад бы не касаться этой темы, но в собеседнике есть мягкая властность, заставляющая подчиняться.
— Есть такие две реки: Верхняя Тунгузка, Нижняя Тунгузка.
— Случалось по служебным делам… Дома ждут?
— Жена, — и тут неудержимая счастливая улыбка заливает лицо Ардабьева, просветляет глаза. — Жена… — повторяет он, растроганный чуть не до слез, и, стесняясь волнения, отворачивается.
…И вот он уже сидит в купе Коваля и рассказывает:
— Прибыл я в лагерь хилый, назначили библиотекарем. Ох и били меня! «Давай детектив!» А я им какую-нибудь «Белую березу» или «Мать». Ну и… Потом работал со всеми, все-таки лучше. Четыре года трубил…
— По какой статье?
— Об этом не хочу, — уклоняется Ардабьев. Взгляд его и здесь все тянется к окну, на волю, и сами собой выговариваются стихотворные строки:
Ардабьев спотыкается — забыл. Коваль без запинки подхватывает: