Она была бы рада зарабатывать стрижкой мужчин на базарной площади, но это запрещалось законом и древним обычаем.

Она вышла из дома Шужа после того, как сожгла пуповину новорожденного, чтобы удостовериться, что демоны не утащат ее, и согласно ритуалу вымыв руки. Охрана знала ее и беспрепятственно пропустила через ворота. Пропустила ее и охрана ворот, ведущих в восточные кварталы. Не обошлось, конечно, без предложений некоторых стражей разделить с ними ложе в эту ночь.

- Я ублажу тебя получше твоего муженька, - крикнул один охранник.

Маша была рада, что капюшон и темнота ночи скрыли от охранников ее пылающее лицо; увидев, что она пылает от стыда, они бы поняли, что имеют дело не с бесстыжей потаскушкой Лабиринта, а с женщиной, знавшей лучшие времена и занимавшей более высокое положение в обществе, чем теперь.

Они не могли знать, а она не могла забыть, что когда-то жила за крепостными стенами, а ее отец был зажиточным, даже богатым купцом.

Маша молча продолжила свой путь. Она получила бы удовольствие, рассказав им о своем прошлом, а потом обложив матерщиной, усвоенной в Лабиринте. Но подобный поступок унизил бы ее в собственных глазах.

Хотя у нее был факел и огниво в цилиндрической кожаной коробочке на спине, она не воспользовалась ими. Лучше было идти по улицам незаметно. Многие притаившиеся в темноте мужчины не тронули бы ее, поскольку знали с детских лет, но нашлись бы и такие, что не оказали бы подобной любезности. Они отобрали бы ее профессиональный инструмент, сняли одежду, а то и надругались бы. Или хотя бы попытались.

Она быстро шла сквозь темноту уверенной походкой, выработанной годами. Впереди просматривалась белесая масса саманных построек. Затем дорога повернула и она увидела тусклое мерцание света. Горели факелы. Маша прошла еще немного и увидела, что свет льется из окна таверны.