К тому же к Хомяку Ильин имел особые претензии. Со дня возвращения из мест лишения свободы этот двадцатилетний парень повел себя строптиво и непочтительно. В первой же беседе о недопустимости правонарушений Хромов, прозванный Хомяком за полноватую коренастую фигуру и толстые щеки, злобно огрызнулся: "Как вел себя, так и буду вести. Никто мне не указ. Ныне свобода, и ты мне, опер, ничего не сделаешь, а прописать меня к матери вы обязаны!"

И Ильин считал, что будет вполне отомщен за оскорбления, если вновь "окунет" дерз-кого парня в места лишения свободы. А сейчас и повод был подходящим, но что-то все-таки беспокоило Ильина.

"Пожалуй, все слишком просто. Такие опытные сыщики, как Кондратов с Антоновым, на рядовые происшествия не приезжают, это уж точно. Ну да ладно, у них свои заботы, а я попробую потянуть за эту ниточку". И, записав показания подруги убитой, он направился прямо за Хомяком. Тот не был важной шишкой, и с ним можно было не церемониться.

Следователь прокуратуры Павлов выслушал Ильина внимательно, затем, вздохнув, взял лист бумаги, разделил его надвое жирной чертой и сказал:

- А вот теперь давай посмотрим, что мы имеем. Слева запишем все свидетельствующее о виновности Хомяка, а справа - что противоречит этому. Вот что ты установил за последние часы: Хромов действительно приставал к Турбиной, что он и сам подтверждает; у него был нож с узким лезвием, пригодный для совершения убийства, - мы опросили группу людей, чтобы установить это. Он утверждает, что потерял этот нож как раз в день убийства; у него нет алиби, он говорит, что был пьян и не помнит, где находился в момент убийства, - все перечисленное дает основание подозревать Хромова. Не так ли?

Ильин кивнул, хотя, зная Павлова, не сомневался, что у того есть аргументы против.

И Павлов, сделав эффектную паузу, спросил: