— Это Колизей, а рядом — собор Святого Петра. Но мы, флорентинцы, не очень-то жалуем римские мозаики. Они и вполовину не так красивы и ценны, как наши. У римлян мозаики наборные.

— Наборные или нет, мне больше всего нравятся вот те небольшие пейзажи, — сказал Кристьен. — Вот этот особенно хорош, с остроконечной пирамидой и деревом, а позади горы. Как бы я хотел подарить такой Марии!

— Тебе, так и быть, отдам за восемь франков, — ответил Баттисто, — вчера мы две такие продали по десять. На них изображена гробница Кая Цестия в окрестностях Рима

— Гробница! — отшатнулся Кристьен. — Diable!

— А ты ей не говори, она и не догадается, — посоветовал Стефано.

Кристьен покачал головой:

— Это почитай что обман.

— Да нет же, — вмешался мой брат, — хозяин этой могилы умер восемнадцать или девятнадцать веков назад. Все уже забыли, что он когда-то был здесь похоронен.

— Восемнадцать или девятнадцать веков назад? Так он был язычник?

— Конечно, если ты имеешь в виду, что он жил до рождения Христа.

Лицо Кристьена тут же прояснилось.

— Ну, тогда все в порядке, — сказал он, вытащил холщовый кошелек и сразу же расплатился. — Могила язычника — это и не могила вовсе. В Интерлакене я из этой мозаики сделаю брошку для Марии. Скажи, Баттисто, а что ты привезешь в Италию своей Маргерите?

Баттисто рассмеялся, позвякивая своими восемью франками.

— Это как пойдут дела. Если успеем подзаработать до Рождества, я, может быть, привезу ей швейцарского муслина из Берна, но вот уже семь месяцев, как мы уехали, а выручили пока что едва ли сотню франков сверх расходов.

Тут разговор перешел на обычные темы, флорентинцы спрятали свои сокровища, Кристьен снова затянул ремнем поклажу, и все четверо вышли из гостиницы, чтобы позавтракать на свежем воздухе.