Вайн отвечал на приветствия вяло. Он знал, как относятся к нему в отряде: как к своему, городскому дурачку. Свои могут и подшутить над ним, и поиздеваться, но стоит кому чужому обидеть - все встанут на защиту. Эта роль тоже принадлежала маске, крепя ее к живому лицу; поначалу крепления эти терли до крови, потом он привык.

Комиссарские хоромы располагались на втором этаже, там, где при конфедерации сидел бургомистр. Старую табличку кто-то остервенело сбил прикладом, едва не проломив хлипкую стенку, новой так и не повесили. Да и что вешать, раз все и так знают, что Рред Ллаин главный человек в городе.

Конечно, комиссар был местным. Гемирцы приезжали в Тернаин-дорэ-ридер лишь трижды, на инспекции; каждый раз оказывались весьма довольны. В остальном же горожане сами собой управляли, сами на себя доносили и сами себя расстреливали. А Рред Ллаин до войны служил письмоводителем при магистрате, и к нынешнему своему посту относился, как к заслуженному повышению.

Вайн постоял немного у двери, сделал три глубоких вдоха, прикрыл глаза и вошел без стука.

- А, Толлиер, - услышал он и поднял веки.

Комиссар сидел на массивном письменном столе, заваленном вещами настолько, что трудно было понять, как умещается на нем широкое седалище хозяина города. Покоились на столешнице и бумаги, витки, гармошки тетрадей, конверты с гербовой печатью, но больше было вещей, особенно серебряных подсвечников интерийской работы; здоровенный канделябр в углу как бы завершал их ряд.

Был комиссар мрачен и неряшлив. Форменную рубашку с вышитым на рукаве цветком пурпурника - эмблемой Аргитянского Добровольческого Корпуса - он, как и все, расстегнул, обнажив живот, буро-розовый и округлый, точно коровье вымя.

- Вот что, Толлиер, - комиссар слез со стола, брюхо торжественно колыхнулось. - Я все понимаю... но дальше так продолжаться не может.

- Что именно? - надежда на лучшее еще теплилась. А зря.

Комиссар навис над Вайном всей своей тушей, брыли его тряслись от негодования.