— Кто мог видеть, куда вы прятали деньги?

— Никто.

— А муж?

— Муж мой до десяти вечера на машинном дворе сшивается, домой чуть живой приходит.

— А… друг сердечный не мог?

— Какой друг, что вы такое говорите! Я за работой и за детьми света белого не вижу!

— Ну так может вы потеряли эти деньги?

— Да как же я их могла потерять? Я ведь их никуда не носила! Вот в кассовой книге все записано! Да я за десять лет копеечки не взяла! Все знают! У кого хоть спросите!..

Кончилось это тем, что заведующая разрыдалась в голос и допрос пришлось прервать.

— Ну что, Володя, — сказал участковый, подавая Кулькову завернутую в полотенце фомку. — Может, попробуешь? На тебя вся надежда.

Кроме обычных запахов железа, солярки, коррозии, инструмент хранил и следы прикосновений вполне определенного человека: молодого, но уже распившегося мужчины, равнодушного к своей внешности и одежде, не злоупотребляющего личной гигиеной, курящего все, что бог пошлет, но главным образом сигареты «Астра», имеющего какое-то отношение к автомобилям, кошкам и коровьему дерьму.

Сопровождаемый благоговейными взглядами старух, Кульков покинул магазин, прошелся туда-сюда по улице, потом, не торопясь, обследовал соседние огороды и на узенькой, прихотливо вьющейся по задворкам тропинке буквально напоролся на искомый запах, уже сильно ослабленный, полустертый утренним туманом и свежим ветерком.

Шагавший вслед за Кульковым участковый сразу все понял и склонился над тропинкой, внимательно рассматривая глубоко отпечатавшиеся в сырой глине следы.

— Один вроде был?

— Один, — подтвердил Кульков. — Парень еще. Помоложе нас с тобой. Этой дорожкой пришел, этой и ушел.

— Сапоги резиновые. Размер примерно сорок третий. Похожий след и в магазине остался.