– - Потом, потом, -- тороплю я, -- беги, это не гонорар, это расходная часть бюджета.

Возвращаюсь в общую залу. Плюхаюсь на стул белого цвета. Заказываю дамское питье: "мартини". Назло окружающей водке и шмурдяку из крученых бутылок. Рядом, уткнувшись мордой в свои же ладони, погибает от непонимания седовласый, преисполненный жуткого достоинства поэт. Благородный, молью битый, в жижу пьяный. На то он и поэт. Душа народа.

Народ тем временем накачивается, чем может. Народ истово стремится к самосожжению. Люди, стекляшки. Хмельной дух, вонь сигарет. Шепот и вопли, смех и грех.

Глотаю желтую дрянь -- запиваю. Глотаю алую дрянь -- заливаю. Все будет хорошо. Уже хорошо. Хорошо и ладно будет. И ладно. И будет. Остальное -- позже. Потом. С Ней…

Заостряется взгляд. Стены дымятся и рушатся. Я вижу деву белую в прозрачных одеяниях. Она там, на дне. Тянусь, но промахиваюсь, хватаю за жабры склизкую глубоководную рыбину. Дева выскальзывает из бесчисленных полупрозрачностей, из нарядных обманок, переливает свое содержимое из телесного миража в нагую доверчивость, требующую тепла и взгляда, прикосновения и понимания, -- и зря. Ее нагота не видна даже мне.

Все напрасно, я не твой. Она исчезает, но я еще слышу голос -- так поют рыбы, не зная слов и не печалясь:

шуба летом -- как нелепо

я с иголочки одета

я хочу вас удивить

мы мечтали о диване

счастье вроде бы в кармане

значит нужно только жить

Свет становится ярким, тени густыми. Рядом возникает Колесничий. Дышит. Приучен бегать. Говорит, тихо и торопливо.

Пора.

Гонорар на столе, кастет на пальцах. Я встаю.

– - Смотри, Никуля, не ошибись!

– - Проверено.

– - Смотри, Колян, не проколись!

– - Ты шо, Котяра, я ж не идиот. Я ж тебя за своего…

И тут меня осеняет. К черту кастет!

Я шепчу Колесничему несколько слов. Он ухмыляется. Затем осведомляется о сумме.