Амелия зажгла ночник в форме черепахи с вытянутой шеей и светящимися глазами, спустила ноги на мягкий коврик и потянулась за пушистым халатиком.

Мистер Джордж Никсон брезгливо посмотрел на ее ноги.

- Не понимаю, почему пижама должна быть в обтяжку? - буркнул он.

- Малышу не хочется выпить? - спросила Амелия, забираясь с ногами на постель, укутывая их полами халата и обнимая руками. - Джин, коктейль, виски?

Джордж Никсон тяжело опустился рядом:

- Если бы я мог напиться, чтобы никогда не протрезветь! Если бы это могло унять боль!

- Полно, Джо, ведь вас уверяли, что это самовнушение. Боль рождена вашей мнительностью. Запомните медицинскую заповедь: "От мнительности заболевают, от надежды выздоравливают".

Амелия лгала. Вырвав у нее клятву молчания, врачи сказали ей все... И муж стал для Амелии ближе, бедный, обреченный, жалкий. У нее появилось к нему материнское, никогда не изведанное ею чувство.

- Я знаю, - тяжело дыша, сказал он, - ничто уже не спасет меня. Рак разъедает меня изнутри. Я слишком хорошо знал, чем это кончится.

- Если бы вы стали молиться, Джо...

- Молиться? К черту это все, мэм!.. Папа приравняет меня к кардиналам, даже возвысит над ними. Мне ничего не стоит, чтобы меня еще при жизни объявили святым. На какой черт мне нужно молиться, хотел бы я знать? Не молиться я хочу, а жить. Понимаете, жить! Дышать, дрыхнуть, петь, пить, как вы предлагаете, жрать до пресыщения, уничтожать кого-то, над кем-то возвышаться, заставлять страшиться себя! Словом, наслаждаться жизнью. Я не хочу ее терять, и я ее не потеряю.

- Слава богу, Джо. Наконец-то вы заговорили разумно.

- Я? Разумно? Что вы понимаете в разуме? Разум - это я! Я не хочу умирать, когда кто-нибудь останется в мире после меня. И у меня есть одно утешение: после меня не будет уже ничего. Эта уверенность подобна шпангоутам, которые сдержат любые силы, грозящие мне. Их просто нет, этих сил...