Мельхиор Кройцер — Кристиан Зебальдус Оберайт, химик, — представил их Синклер.

Кажется, я догадался, зачем вы меня позвали, — сказал вошедший. — Давняя боль госпожи Лукреции?! У меня самого мороз пошёл по коже, когда я прочёл во вчерашней газете имя Мохаммеда Дарашеко. Вам уже удалось что-нибудь выяснить? Это он?

Посреди немощёной рыночной площади раскинулся шатёр кабинета восковых фигур, в сотнях зеркальных осколков, из которых на матерчатой крыше цветистым шрифтом были составлены слова: «Мистер Конго-Браун представляет восточный паноптикум Мохаммеда Дарашеко», отражались последние лучи заходящего солнца.

Парусиновые стены шатра, вульгарно размалёванные дикими, вызывающими сценами, колыхались и выпячивались, как надутые щёки, оттого что внутри кто-то ходил и прислонялся к ним.

Две деревянные ступеньки вели ко входу в шатёр, рядом с которым под прозрачным колпаком стояла восковая фигура женщины в ярком трико.

Бледное лицо со стеклянными глазами плавно поворачивалось, обводя взглядом людей, собравшихся возле шатра — одного за другим, — затем отводило взгляд в сторону, как будто ожидая приказа от сидевшего возле кассы темнокожего египтянина, потом вдруг тремя резкими лихорадочными рывками опрокидывалось назад, так что длинные чёрные волосы взлетали волной, и через некоторое время опять медленно возвращалось в первоначальное положение, безысходно глядя перед собой, чтобы через секунду повторить всё сначала.

Время от времени кукла вдруг выворачивала ноги и руки, как будто их свело судорогой, затем резко запрокидывала голову и изгибалась назад так, что касалась лбом пяток.

— А вот и мотор, который приводит в движение механизм, отвечающий за эти отвратительные ужимки, — тихо проговорил Синклер, указывая на блестящий корпус машины с другой стороны от входа, откуда доносился мерный гул работающего четырёхтактного двигателя.

— Электрисити, жизнь, да, всё живое, да, — затараторил египтянин и протянул им программку. — Начало через половина часа, да.