День в трудах пролетел так незаметно, что Людмила спохватилась только к вечеру, когда в избе совсем стемнело, и вспомнила, что она сама не ела и о семье забыла. И тут же сообразила, что кормить ей особо некого… Опять стало до крайности тоскливо. Слабая надежда на то, что брат вернется, все-таки теплилась в душе, но, видно, не судьба им жить вместе…

Среди ночи вскинулась. Услышала, как, старательно приглушая голос, чтобы не потревожить её, разговаривает с кем-то Антон. Узнала ломкий басок Тимофея, обрадовалась. Воротились, однако… Надо хоть чаем травяным напоить… Она вскочила, накинула на рубаху шаль, вышла на кухню. Никого… А, во дворе сидят. И то дело, ночи теплые.

Распахнула настежь входную дверь и увидела, как удаляются прочь от дома два расплывчатых силуэта, едва заметные в слабом свете только народившегося месяца.

— Антон, вы куда? — Даже не обернулись. Неладно…

Споткнулась в потемках о брошенную кем-то бадью, пока, ругаясь сквозь зубы, потирала ушибленную ногу, парни скрылись в лесу, и почти сразу же оттуда донесся полусдавленный вскрик мальчишки: — "Пустите, гады…".

Людмила, формируя в руках боевое заклинание, кинулась на помощь.

*****

Войдя во двор Людмилиного дома, парень побрел через газон по протоптанной такими же, как он, торопыгами, тропинке к подъезду.

— Куда? — Антон обернулся на возмущенный мяв Баюна. — Нам в другую сторону…

— Задумался…

Кот обогнул дом с торца и остановился у обитой проржавевшим железом дверцы. На ней уродливой блямбой "красовался" не менее ржавый амбарный замок.

— Сколько хожу, ни разу этой двери не видел, — удивился парень, — а ведь мы с пацанами все здесь излазили, даже в подвалах дома были, подземный ход искали, хоть и влетело нам тогда безбожно.