— Что ты говоришь? Так вовсе не надо! Останься здесь, и ты будешь в безопасности! Прошу тебя!

— Нет, Люк! Я не могу, не имею права бросить свой народ!

— Да твой ли это народ, Катуари? Ты почти белая, и глаза у тебя от белой матери! Не уходи!

— Откуда ты знаешь про мою мать, Люк? — насторожилась Катуари.

— Услышал в индейской деревне, когда был в плену. И этот медальон, — он тронул золотое украшение на груди индианки, — от нее?

— От нее. Но я никогда не видела своей матери. Она умерла при родах. Так говорят все. Но у меня есть мой народ, и я разделю его судьбу.

— Катуари, я люблю тебя! Не уходи!

— Я знаю, Люк. И я тебя люблю! Но я уйду. Только я хочу уйти с ребенком в чреве. Мы, туземцы, не понимаем вас, белых, но ты должен меня понять. Я хочу от тебя ребенка.

Лука опешил в первое мгновение, потом бурно обнял ее, покрыл поцелуями ее лицо, наклонился, взял на руки и почти бегом, шепча что-то на ухо, понес к кустарнику среди высокой травы.

Она бурно отвечала на его ласки, он же сгорал от желания, сжимал женщину в страстных объятиях, пока оба не слились в едином порыве, поглотившем их целиком.

Они лежали, устремив взгляды в звездное небо. Мыслей в голове у Луки не было. Он просто переживал восторг и ликование.

— Люк, как же мне этого мало, — прошептала она, повернулась к нему и неумело поцеловала в губы. — Прости, но у нас любят иначе. Я хотела бы научиться, да времени нет. Прости, Люк.

Он был в восторге от ее простоты, незатейливости и наивности. Поэтому, наверное, и спросил:

— Сколько тебе лет, Катуари? Ты такая непосредственная!

— Я старуха, Люк! Мне скоро двадцать.

— Разве это старость? Это даже еще не кончилась первая молодость!

Они любили друг друга почти до утра.

— Люк, мне пора, — прошептала Катуари с явным сожалением. — Помни, что я люблю тебя. Надеюсь, что у нас будет ребенок. Буду молить и просить богов и духов ниспослать мне эту радость. И ты молись своему богу, Люк. Обещаешь?