— Понятно. Не приняли. Хоть богатые были?

— Да нет, дядько Макей.

— Ладно, дело прошлое, и негоже вспоминать, — ответил бодро казак, натолкал в люльку табаку, примял пальцем, заскорузлым от работы и грязи, прикурил от фитиля и лишь тогда спросил:

— Чем промышляешь? — В голосе его послышались недоброжелательные нотки.

— Чем придется, — тихо ответил Лука и еще ниже опустил голову.

— Понятно. Да и осудить тебя трудно, хлопчик. Кругом моровица шастает, неурожаи, а тут еще павы да униаты орудуют. Как выжил-то?

Лука неопределенно пожал плечами, промолчал, рассматривая грязные босые ноги.

— А всех похоронили в общей могиле, сынку. Хотел твоего батьку помянуть.

— Да. Я знаю, дядько Макей. Мы ушли в Киев в тот же день, после обеда.

— А ты сильно вытянулся с тех пор, как я приезжал с твоим батьком после похода в Крым. Это сколько же тебе годков теперь, хлопец?

— Под Пасху Христову стукнуло восемнадцать, — буркнул Лука.

— Да, да, припоминаю. Тогда тебе вроде бы лет пятнадцать было. Верно?

— Ага. Вроде того.

— Славно нас тогда посекли, хлопец. Грицька чуть не скинули с кошевого. Это я по старинке так его называю. Его гетманом не все и признавали. Да и какой он гетман? Предатель, душегуб! Туда ему и дорога, паскуде!

— Отец говорил, дядько Макей, — ответил Лука, чтобы прекратить излияния казака. Он ждал чего-то другого.

— Понятно, хлопчик. С твоим батьком мы едва утекли, хоть и нас малость посекли. Да вот теперь я уже сколько годков хожу в выписниках.

— И чем зарабатываете, дядько Макей?

— Теперь я казак снова! Записался к сотнику Петру Мелецкому. До похода приторговываю здесь для пана сотника. Всё же какой-то грош в кармане бренчит. Садись, Лука, поедешь со мной. И на, поешь, у меня осталось, — и с этими словами дядька Макей протянул юноше кусок черствого хлеба, ломоть сала и пучок зеленого лука. — Небось рыщешь тут за тем же?