Потом медленно нагнулся к ней и коснулся губами шеи. О, это прикосновение было таким нежным: так не смогла бы ее поцеловать даже бабочка. По всему ее телу пробежал легкий трепет - она почувствовала этот поцелуй. Я целовал ее плечи, ее приятно пахнувшие духами водоем, ее милые уши - очень нежно, очень мягко, смущенно, по-мальчишески. Мои пальцы искали ее руки и ласкали их. С ее губ сорвался вздох и растворился в вечеряем воздухе. У меня перед глазами стояли высокие деревья, я слышал пение позднего соловья.

Я закрыл глаза. Нас не разделяло ничего, кроме небольшого куска шелка. Я глубоко дышал и слышал ее дыхание. Ее тело пылало огнем. Она схватила моя руки и прижала их к своей груди. Не помню, как долго я держал се так. Ее тело ослабло, казалось, она сейчас упадет в обмерок. Петом она взяла себя в руки и тихо сказала:

- Уходите.

Я тут же отпустил ее и на цыпочках вышел из комнаты.

В тот вечер я больше ее не видел, и мне пришлось ужинать в одиночестве. Что-то произошло, но я не знал что. Тоща я был очень молод.

На следующее утро я ждал ее у часовни. Леди Синтия, входя в нее, кивнула мне. Она преклонила колени и принялась молиться, как делала это каждое утро.

А через несколько дней она снова сказала: "Приходите вечером!" И при этом не забыла добавить: "Вы не должны говорить ни слова!"

Мне было восемнадцать лет, и я был очень неопытным и неловким. Но лепи Синтия была женщиной умудренной жизнью, и все происходило так, как ей хотелось. Она не говорила ни слова. Молчал и я. Разговаривала наша кровь. Сэр Оливер вернулся из поездки, когда мы с леди Синтией ужинали. Когда я услышал в коридоре его голос, мое лицо стало белее скатерти. Это был не страх - нет, конечно же, не страх! Просто я к тому времени забыл, что в мире существует этот человек - сэр Оливер!

В тот вечер сэр Оливер был в хорошем настроении. Конечно, он заметил мое смущение, но не выдал этого ни малейшим жестом. Он ел, пил, говорил о Лондоне, рассказывал 6 театрах и лошадях.