— Ты трогал что-нибудь? — спросил он, чуть не плача.

— Ничего я не трогал! Очень нужно… А что это такое красное у тебя за спиной мигает?

Обернулся он, а потом снова на меня уставился. Молчит. Только совсем белым стал. Это даже при свете красной мигалки заметно.

— Ты только, пожалуйста, не шевелись, — жалобно сказал он. — Стой как стоишь. Я сейчас что-нибудь придумаю.

— Да ты хоть объясни, что случилось? — заорал я с платформы. — Что мне тут, до самой пенсии быть?

— Нет, всего пятьдесят секунд осталось. Потом ты в сопредельное пространство переместишься.

Поплелся он к самому большому пульту, но что-то-очень уж неуверенно. Подошел и встал. Смотрит на него, как тюлень на сноповязалку. Руку к какому-то рычагу потянул, потом отдернул. Надписи на пульте стал читать. Ну, это уже полный завал! Наверное, не лаборант он совсем! Вахтер какой-нибудь или, вообще, дежурный сантехник!

Идут, значит, эти последние секундочки, а я, как дурак, на одной ноге стою, руки в стороны раскинув. Ну что твоя балерина! «Танец умирающего козла!» И вдруг все — потухли красные лампы. Темнота наступила. И даже не темнота вовсе, а какие-то желтые сумерки. Как-будто я в бассейне с подсолнечным маслом оказался. Опустил я осторожно ногу, руками вокруг пошарил — вроде бы уже нет стеклянной стены. Может, все же сумел меня этот недотепа выручить?

Постепенно желтая муть стала редеть. Прямо над головой у меня висело горячее яркое пятно. Лампа? Нет… Скорее — Солнце. Сквозь золотистый, прозрачный, как платьице из кисеи, туман я уже различал голубое небо и пышную зелень деревьев. А ведь, когда я шел в институт, на улицах горели фонари и валил мокрый снег. Пальто и шапка мои в гардеробе остались. Где теперь этот гардероб? Где улица Академическая, дом два, корпус четыре?..

Я стоял по колено в траве, а вокруг был лес, хоть и густой, но не очень высокий.