Козёл трусил по дороге, изредка от избытка чувств поддавая задом. Позади было три дня передышки на большом постоялом дворе, когда корованщики спали на настоящих кроватях, ели жареное мясо, пили молодое вино, мылись и опять спали. Приходилось, конечно, по очереди пасти коров и козлов, а заодно охранять телеги, но и там было тихо.

У Ваньки почти сошёл синяк с лица, да и к обломку зуба он как-то притерпелся.

Впереди ждала переправа через Волгу, а за ней ещё что-то, о чём Оззи не говорил, только многозначительно закатывал глаза.

Ну и ладно. Доедем – увидим. Заодно и от Чубаря избавимся на имперской заставе.

Ванька Чубаря вначале остерегался, потом ненавидел, а нынче даже жалел. Ну не дурак ли: решил под шумок дорогую вещь свистнуть, а куда бы он с ней в тамошних лесах делся? К тем же разбойникам в руки. Или коняве бы на зуб попал. А не то вообще Хозяину. Как есть дурак.

Сам Чубарь был угрюм и жалок. Извинения, правда, просить не пытался, но за еду благодарил и бежать не рыпался, так что ему даже ноги развязали – пущай разомнётся. Он и разминался два дня – смирный, молчаливый.

А потом сбежал. С ларцом.

Корованщиков разбудил вопль старика. Оззи рвал на себе остатки волос и голосил так, что должны были слышать на другом берегу.

– Ну как же так, дуся? – взывал он к небесам. – Ну это как же такое, а?

Как заговоренный, вот как. Развязался – ну это понятно, верёвки давно не проверяли, было у него время. Ларец из стариковых лохмотьев выудил, а ведь Оззи с ним не расставался – вот это странно. А чуднее всего, как его охрана не учуяла, три викинга ведь сторожили. Словно глаза кто отвёл.