Спиха, притороченный ремешком к джинсам, порою судорожно вздыхал, то ли от переизбытка в лесном воздухе кислорода, то ли от воспоминаний о пережитом в детстве выстреле из лазерного оружия. Андрей Т. посматривал на часы и на клонящееся к закату солнце. Ровно в 18-00 Спиха выдавил из себя голосом московского диктора: "Вёрсты чёрт мерил, да в воду ушёл", потом сглотнул, как удавленник, и в атмосфере что-то переменилось.

Воздух стал какой-то другой, не лесной, а пустой и спёртый, как в закупоренном наглухо кабинете. В горле неприятно защекотало. И мох вокруг, наполненный тенями и светом, резко потемнел и увял, и муравьиные ручьи под ногами замерцали змеиным блеском, и деревья посуровели и поникли, и солнце - красное солнышко - сделалось каким-то синюшным, и на нем, как больной нарост, вздулась шишка сливовидного носа, блестящего, в трещинах и ложбинках, словно сделанного из папье-маше.

- А шнурочки я тебе не верну, не понадобятся тебе шнурочки, - сказало заболевшее солнце с гнусавой ласковой хрипотцой, тараня лицо Андрея полями широкой шляпы и сверля его вкривь и вкось смоляными стёклышками очков. - В белых тапках тебе скоро лежать в сосновом гробу по наивности своей и доверчивости.

- Как это? - Андрей Т. не понял.

- А вот так, - ответило солнце и ткнуло подагрическим пальцем Андрею за левое плечо. - Вон она, пятая мыловаренная фабрика, видишь, дым из трубы? - Андрей Т. повернул голову и увидел низкорослое здание с черной пароходной трубой, из которой неряшливыми клубами к небу уходил дым. Рядом, понурив головы, сидели дохлые, замученные дворняги. Стрелка на чугунном столбе показывала на деревянный барак, где красными плакатными буквами на воротах было написано: ЖИВОДЁРНЯ. - Гляди, гляди, - сказало за спиной солнце, - такое ни в каком кино не показывают. - Ворота живодёрни раскрылись, и оттуда раздался свист. Собаки подняли морды. "Тю-тю-тю, доходяги", - послышался из ворот голос. Собаки неуверенно поднялись.