И тут реб Иешая скорчил жуткую рожу и вскричал:

- Боже мой!

- Что?! Что еще?! - взвыл я. - Что теперь еще?!

- Евзись, - мягко спросил меня реб Иешая, - когда архидруид превратил Кадака в эту штуку?

- Десять лет назад, - ответил я, - но...

И тут я заткнулся. И сел. И понял, что мы проиграли и все еще будем торчать здесь, когда эти ганефы выдерут планету с орбиты, и мы умрем вместе с психами в Соборе Отступников, и нафке, и Камнем, и архидруидом, и всеми прочими придурками, у которых не хватило здравого смысла убраться на Касрилевку.

- А в чем дело? - спросил этот ойзвурф Мейер Кахаха. - В чем проблема? Ну и пусть он был бабочкой десять лет.

- Только десять лет, - сказал Шмуль.

- Не тринадцать, шмак, только десять, - простонал Янкель, тыча Мейеру Кахахе пальцем в девятый глаз.

Мы смотрели на Мейера Кахаху, пока не дошло даже до него.

- О Боже мой, - выдавил он и упал на бок.

А эта бабочка, этот ублюдок Кадак, взлетел и запорхал по синагоге. Никто не обращал на него внимания. Все было впустую.

В Писании ясно сказано, что все десять участников маньяка должны быть старше тринадцати лет. В тринадцать лет еврейский мальчик становится мужчиной. "Сегодня я стал мужчиной", - как в той старой шутке. Ха-ха. Очень смешно. Все устраивают бар-мицва. Тринадцать. Не десять.

Кадак был слишком молод.

Лежащий на животе мертвый Снодль зарыдал. Реб Иешая и остальные семеро, последние синие евреи на Зушшмуне, обреченные погибнуть, даже не приклеив напоследок своих согнездных наложниц, - все они уселись и принялись ждать гибели.

Мне было еще хуже. У меня все тело болело.

А потом я поднял голову и заулыбался. Я улыбался так долго и громко, что все повернулись ко мне.

- Он свихнулся, - сказал Хаим.

- Оно и к лучшему, - отозвался Шмуль. - Ему будет не так больно.

- Бедный Евзись, - промолвил Ицхак.

- Дураки! - заорал я, вскакивая, и прыгая, и катаясь, точно тумлер. Дураки! Дураки! И даже вы, реб Иешая, все равно дурак, потому что мы все дураки!